Это насилие, пережитое в стольких повторах, стало близко ассоциироваться с нашими сексуальными отношениями. Драки и пожары в наших мозгах сочетались браком со сладостной дрожью наших эрегирующих тканей; пролитая студентами кровь - с вязкой жидкостью, истекающей из половых органов и орошающей паши пальцы и рты. Даже моя собственна я боль, когда я лежал на больничной койке, а Кэтрин устанавливала стеклянный сосуд для мочи между ног, задевая пенис крашеными ногтями, даже спазматические вспышки, охватившие мою грудь, казались продолжением того реального мира насилия успокоенного и прирученного до рамок наших телепрограмм и журнальных страниц.

Кэтрин оставила меня отдыхать, прихватив с собой половину цветов, которые она принесла. Под взглядом стоящего в дверях старшего из врачей-азиатов она замешкалась в ногах моей кровати, улыбнувшись мне с внезапной теплотой, словно сомневаясь, увидит ли она меня снова.

В палату вошла сестра с чашкой в руке. Это была новая сотрудница отделения скорой помощи, хорошо сохранившаяся женщина лет под сорок. После теплого приветствия она откинула одеяло и стала осматривать повязки, скользя серьезным взглядом вдоль очертаний синяков. Один раз я поймал ее взгляд, но она, невозмутимо посмотрев мне в глаза, вернулась к своей работе - она как раз водила губкой возле бинта, который шел от опоясывающей меня повязки в пах. О чем она думала - о вечерней трапезе мужа, о приболевших детях? Различала ли она автозапчасти, оттиснутые, как печатная матрица, на моей коже? Может быть, она пыталась угадать марку машины, оценивая массу корпуса и наклон рулевой колонки?

– С какой стороны вам его положить?

Я посмотрел вниз. Она держала мой вялый пенис большим и указательным пальцами, ожидая моего решения - с какой стороны он должен лежать: слева или справа от центрального бинта.